Неточные совпадения
— А Бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот,
как решето,
штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором; он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
— Штыки-то,
как гребень! Вычесывают солдатики бунтарскую вошку, вычесывают, слава тебе господи!
В тусклом воздухе закачались ледяные сосульки
штыков, к мостовой приросла группа солдат; на них не торопясь двигались маленькие, сердитые лошадки казаков; в середине шагал, высоко поднимая передние ноги, оскалив зубы, тяжелый рыжий конь, — на спине его торжественно возвышался толстый, усатый воин с красным, туго надутым лицом, с орденами на груди; в кулаке, обтянутом белой перчаткой, он держал нагайку, — держал ее на высоте груди,
как священники держат крест.
Вспоминался блеск холодного оружия из Златоуста; щиты ножей, вилок, ножниц и замков из Павлова, Вачи, Ворсмы; в павильоне военно-морском, орнаментированном ружейными патронами, саблями и
штыками, показывали длинногорлую, чистенькую пушку из Мотовилихи, блестящую и холодную,
как рыба. Коренастый, точно из бронзы вылитый матрос, поглаживая синий подбородок, подкручивая черные усы, снисходительно и смешно объяснял публике...
Прыжки осветительных ракет во тьму он воспринимал
как нечто пошлое, но и зловещее. Ему казалось, что слышны выстрелы, — быть может, это хлопали двери. Сотрясая рамы окон, по улице с грохотом проехали два грузовых автомобиля, впереди — погруженный, должно быть, железом, его сопровождал грузовик, в котором стояло десятка два людей, некоторые из них с ружьями, тускло блеснули
штыки.
В окна заглянуло солнце, ржавый сумрак музея посветлел, многочисленные гребни
штыков заблестели еще холоднее, и особенно ледянисто осветилась железная скорлупа рыцарей. Самгин попытался вспомнить стихи из былины о том, «
как перевелись богатыри на Руси», но ‹вспомнил› внезапно кошмар, пережитый им в ночь, когда он видел себя расколотым на десятки, на толпу Самгиных. Очень неприятное воспоминание…
Затем Самгин видел,
как отступавшая толпа точно уперлась во что-то и вдруг, единодушно взревев, двинулась вперед, шагая через трупы, подбирая раненых; дружно треснул залп и еще один, выскочили солдаты, стреляя, размахивая прикладами, тыкая
штыками, — густейшим потоком люди, пронзительно воя, побежали вдоль железной решетки сквера, перепрыгивая через решетку, несколько солдат стали стрелять вдоль Невского.
Ярким летним днем Самгин ехал в Старую Руссу; скрипучий, гремящий поезд не торопясь катился по полям Новгородской губернии; вдоль железнодорожной линии стояли в полусотне шагов друг от друга новенькие солдатики; в жарких лучах солнца блестели, изгибались
штыки, блестели оловянные глаза на лицах, однообразных,
как пятикопеечные монеты.
Некоторые солдаты держали в руках по два ружья, — у одного красноватые
штыки торчали
как будто из головы, а другой, очень крупный, прыгал перед огнем, размахивая руками, и кричал.
— Мы должны идти впереди, — кричал он, странно акцентируя. — Мы все должны идти не
как свидетели, а
как жертвы, под пули, на
штыки…
Сзади одного из них стрелял, с колена, пятый, и после каждого выстрела
штыки ружей подпрыгивали,
как будто нюхали воздух и следили, куда летит пуля.
Это было сделано удивительно быстро и несерьезно, не так,
как на том берегу; Самгин, сбоку, хорошо видел, что
штыки торчали неровно, одни — вверх, другие — ниже, и очень мало таких, которые, не колеблясь, были направлены прямо в лица людей.
Солдат упал вниз лицом, повернулся на бок и стал судорожно щупать свой живот. Напротив, наискось, стоял у ворот такой же маленький зеленоватый солдатик, размешивал
штыком воздух, щелкая затвором, но ружье его не стреляло. Николай, замахнувшись ружьем,
как палкой, побежал на него; солдат, выставив вперед левую ногу, вытянул ружье, стал еще меньше и крикнул...
— Меньше часа они воевали и так же — с треском, воем — исчезли, оставив вокзал изуродованным,
как еврейский дом после погрома. Один бородач — красавец! — воткнул на
штык фуражку начальника станции и встал на задней площадке вагона эдаким монументом! Великолепная фигура! Свирепо настроена солдатня. В таком настроении — Петербург разгромить можно. Вот бы Девятого-то января пустить туда эдаких, — закончил он и снова распустился в кресле, обмяк, улыбаясь.
В полусотне шагов от себя он видел солдат, закрывая вход на мост, они стояли стеною,
как гранит набережной, головы их с белыми полосками на лбах были однообразно стесаны, между головами торчали длинные гвозди
штыков.
Сквозь быстро летевшие облака без конца, отряд за отрядом, шли солдаты,
штыки расчесывали облака снега,
как зубцы гребенки.
Самгин много слышал о мощности немецкой артиллерии, о силе ее заградительного огня, не представлял,
как можно достать врага
штыком, обучение бою на куле соломы казалось ему нелепостью постыдной.
Мы еще были внизу, а колонна змеилась уже по лестнице,
штыки сверкали на солнце, музыка уходила вперед и играла все глуше и глуше. Скомандовали: «Левое плечо вперед!» — колонна сжалась, точно змей, в кольцо, потом растянулась и взяла направо; музыка заиграла еще глуше,
как будто вошла под свод, и вдруг смолкла.
Прилег вздремнуть я у лафета,
И слышно было до рассвета,
Как ликовал француз.
Но тих был наш бивак открытый:
Кто кивер чистил весь избитый,
Кто
штык точил, ворча сердито,
Кусая длинный ус.
Всякий раз после того,
как он натыкался на преследуемого «профессора», долго не смолкали его бранные крики; он носился тогда по улицам, подобно Тамерлану, уничтожая все, попадавшееся на пути грозного шествия; таким образом он практиковал еврейские погромы, задолго до их возникновения, в широких размерах; попадавшихся ему в плен евреев он всячески истязал, а над еврейскими дамами совершал гнусности, пока, наконец, экспедиция бравого штык-юнкера не кончалась на съезжей, куда он неизменно водворялся после жестоких схваток с бунтарями.
Штык-юнкер и темные личности отправились куда-то искать счастья. Тыбурций и Валек совершенно неожиданно исчезли, и никто не мог сказать, куда они направились теперь,
как никто не знал, откуда они пришли в наш город.
Темные молодые личности делали мне из вяза луки и самострелы; высокий штык-юнкер с красным носом вертел меня на воздухе,
как щепку, приучая к гимнастике. Только «профессор» по-всегдашнему был погружен в какие-то глубокие соображения, а Лавровский в трезвом состоянии вообще избегал людского общества и жался по углам.
По мере того
как война забывалась, патриотизм этот утихал и выродился наконец, с одной стороны, в подлую, циническую лесть «Северной пчелы», с другой — в пошлый загоскинский патриотизм, называющий Шую — Манчестером, Шебуева — Рафаэлем, хвастающий
штыками и пространством от льдов Торнео до гор Тавриды…
Вы хотите держать меня в рабстве, а я бунтую против вас, против вашего безмена так,
как вы всю жизнь бунтовали против капитала,
штыков, церкви, так,
как все французские революционеры бунтовали против феодальной и католической традиции.
— Леший его знает, что у него на уме, — говаривала она, — все равно
как солдат по улице со
штыком идет. Кажется, он и смирно идет, а тебе думается: что, ежели ему в голову вступит — возьмет да заколет тебя. Судись, поди, с ним.
Ему ясно видно было,
как французы бежали к бастиону по чистому полю и
как толпы их с блестящими на солнце
штыками шевелились в ближайших траншеях.
Прежде — помнил Александров по своим ранним кадетским годам — оружием юнкера был не узенький,
как селедка,
штык, а тяжелый, широкий гренадерский тесак с медной витою рукоятью — настоящее боевое оружие, которым при желании свободно можно было бы оглушить быка.
Около этого дурацкого события поднялся большой и,
как всегда, преувеличенный шум, притушить который начальство не успело вовремя, и результатом был строгий общий разнос из Петербурга с приказом заменить во всем Московском гарнизоне тяжкие обоюдоострые тесаки невинными
штыками…
Фараонам нельзя поворачивать голов, но глаза их круто скошены направо, на полубатальон второкурсников. Раз! Два! Три! Три быстрых и ловких дружных приема, звучащих,
как три легких всплеска. Двести
штыков уперлись прямо в небо; сверкнув серебряными остриями, замерли в совершенной неподвижности, и в тот же момент великолепный училищный оркестр грянул торжественный, восхищающий души, радостный марш.
Видно было сзади,
как от наклонного леса
штыков отделилась правильная длинная линия и равномерно закачалась в воздухе.
— Отвяжись ты, шелудивый,
Я
штыком пощекочу!
Старый мир,
как пес паршивый,
Провались — поколочу!
— Видите, что делают!» Прапорщик тоже кричит им: «Пали!»
Как шарахнули они в толпу-то, так человек двадцать сразу и повалились; но все-таки они кинулись на солдат, думали народом их смять, а те из-за задней ширинги — трах опять, и в
штыки, знаете, пошли на них; те побежали!..
Соображая теперь, думаю, что больше в этом виноват был Лермонтов, а не я.
Какая натянутая, вычурная острота. Совершенно немыслимая в устах старых солдат: «Не смеют что ли командиры чужие изорвать мундиры о русские
штыки?»
Приспели новые полки:
«Сдавайтесь!» — тем кричат.
Ответ им — пули и
штыки,
Сдаваться не хотят.
Какой-то бравый генерал,
Влетев в каре, грозиться стал —
С коня снесли его.
Другой приблизился к рядам:
«Прощенье царь дарует вам!»
Убили и того.
— Ну, нет, милый! Это ты, должно, блазное слово молвишь! Чтобы русский человек малых ребят стал
штыком колоть, этого ни в жизнь невозможно! Вот у нас, точно что бывало, злотворцы наши, чиновники земские понаедут, молельни позапирают, иконы святые отберут, иной озорник и надругательство
какое сотворит, это все точно бывает об иную пору, а чтобы баб с ребятами в церкви колоть — это уж неправда!
— Стоять против
штыков и пуль вовсе не так страшно,
как кажется, — добавила она после короткого молчания; — вот все, что могу сказать я вам, и говорю по собственному опыту.
— Да; вот
как поляки, например, те тоже так рассуждают, — сказал Свитка. — Их тоже в Польше уж
как ведь мучают! И казнят, и огнем жгут, и в Сибирь ссылают тысячами, а они все терпели и терпят… Только собираются всем народом в церковь Богу молиться за свое горе, чтобы Бог избавил их, а в них тут, в самом же храме Божьем, из ружья стреляют,
штыками колют… и женщин, и малых детей, всех без разбору!
Пять, шесть олигархов, тиранов, подлых, крадущих, отравляющих рабов, желающих быть господами; они теперь выворачивают только тулупы, чтобы пугать нас,
как малых детей, и чтоб еще более уподобиться своей братии — зверям, но бояться их нечего, стоит только пикнуть, что мы не боимся; потом против нас несколько тысяч
штыков, которых не смеют направить против нас.
В хорошую погоду они рано утром являлись против нашего дома, за оврагом, усеяв голое поле, точно белые грибы, и начинали сложную, интересную игру: ловкие, сильные, в белых рубахах, они весело бегали по полю с ружьями в руках, исчезали в овраге и вдруг, по зову трубы, снова высыпавшись на поле, с криками «ура», под зловещий бой барабанов, бежали прямо на наш дом, ощетинившись
штыками, и казалось, что сейчас они сковырнут с земли, размечут наш дом,
как стог сена.
Штык блестел, казалось, что он живой, извивается,
как змея, и хочет ужалить, — это было немножко боязно, но больше приятно.
На носу баржи,
как свеча, блестит
штык часового; мелкие звезды в синем небе тоже горят,
как свечи.
Казаки спрыгнули с коней и бросились на Евангела; тот не трогался, но Форов отскочил назад и прыгнул к ближайшему строению, чтобы иметь у себя за спиной защиту, но не успел он пробежать несколько шагов,
как увидел пред собою трех солдат, державших его за руки, меж тем
как третий приставил ему к груди сверкающий
штык. Маленький пехотный поручик с потным лбом юлил вокруг его и, закурив тоненькую папироску у одного из двух стоявших к Форову спиной господ, крикнул...
Она была их утешительницей, душеприказчицей, казначеем, лекарем и духовною матерью: ей первой бежал солдатик открыть свое горе, заключавшееся в потере
штыка, или в иной подобной беде, значения которой не понять тому, кто не носил ранца за плечами, — и Катерина Астафьевна не читала никаких моралей и наставлений, а прямо помогала,
как находила возможным.
— Служил, братцы, у нас на фрегате один матросик — Егорка Кирюшкин… Нечего говорить, матрос
как есть форменный, первый, можно сказать, матрос по своему делу… штыкболтным [Матрос, который ходит на нок (оконечность реи) и вяжет угол паруса (штык-болт).] на фор-марса-pee и за гребным на капитанском вельботе был… Все понимали, что бесстрашный матросик: куда хочешь пошли — пойдет. Но только, скажу я вам, человек он был самый что ни на есть отчаянный… вроде
как будто пропащий…
Такой же,
как он, молодой малый из деревни, но из дальней губернии, уже готовый солдат с ружьем, с примкнутым острым
штыком караулит его, готовый заколоть его, если бы он вздумал бежать.
Часто, когда видишь не только рекрутские наборы, учения военных, маневры, но городовых с заряженными револьверами, часовых, стоящих с ружьями и налаженными
штыками, когда слышишь (
как я слышу в Хамовниках, где я живу) целыми днями свист и шлепанье пуль, влипающих в мишень, и видишь среди города, где всякая попытка самоуправства, насилия запрещается, где не разрешается продажа пороха, лекарств, быстрая езда, бездипломное лечение и т. п., видишь в этом же городе тысячи дисциплинированных людей, обучаемых убийству и подчиненных одному человеку, — спрашиваешь себя: да
как же те люди, которые дорожат своею безопасностью, могут спокойно допускать и переносить это?
Войска входили с музыкой и развернутыми знаменами, штаб — и обер-офицеры, — будем говорить словами очевидца и участника Нащокина, — так,
как были на войне, шли с оружием, с примкнутыми
штыками; шарфы имели подпоясаны; у шляп, поверх бантов, за поля были заткнуты кокарды лаврового листа, чего ради было прислано из дворца довольно лаврового листа для делания кокард к шляпам, ибо в древние времена римляне, после победы, входили в Рим с лавровым венцом, и то было учинено в знак того древнего обыкновения, что с знатной победой над турками возвратились.
Первый жребий достался секретарю ячейки. Он рассказал про свой подвиг на гражданской войне,
как ночью украл у белых пулемет, заколов
штыком часового. Рассказывал хвастливо, и не верилось, что все было так, и Нинка слушала его с враждою. Потом тимирязевец рассказал, бывший партизан, тоже про свой подвиг. Третий жребий вытянул Чугунов.
Маришка ничего не ответила и продолжала стоять на том же месте,
как пень. Когда доска была вытащена из воды, оказалось, что снизу к ней была привязана медная
штыка. Очевидно, это была работа Маришки: все улики были против нее. Порша поднял такой гвалт, что народ сбежался с берегу,
как на пожар.
— Ну рассказывай, братец,
как ты
штыку у Порши воровал? — допрашивал Осип Иваныч Исачку.